Ночь снова наступила без предупреждения — не как плавный переход, а как сбой в системе. В одно мгновение серое, рассеянное послесвечение, в следующее — темнота, будто кто-то выключил солнце и запер дверь. Лагерь встретил это без удивления: на третий день в Зоне перестаёшь ждать закономерностей.
Температура падала, но не равномерно — отдельные участки почвы сохраняли тепло, а в воздухе проступали пятна холода, как будто само пространство не решилось, какой должна быть ночь. Туман, привычный спутник здешних сумерек, полз не со всех сторон, а как-то выборочно, вбирая в себя отдельные палатки, оставляя другие нетронутыми.
Среди пар было всё меньше разговоров. Даже те, кто ещё вчера делились наблюдениями, теперь предпочитали молчание, будто чувствовали, что любое слово может быть услышано кем-то или чем-то, чему не следовало знать.
Некоторые начали ставить растяжки. Другие — жечь особые сплавы в маленьких капсулах, оставшихся с военных времён.
Третьи — та пара, что прошлой ночью рылась в архиве, — не спала почти сутки. Свет тусклой лампы всё ещё рябил внутри их палатки. Они что-то искали, спорили, перекладывали листы, сбивались, возвращались, снова спорили. Их манера уже не напоминала исследование — скорее допрос. Бумаги хрустели, как чьи-то кости, а в их взгляде на остальных появилось что-то острое, режущее.
— Совпадения нет, — говорил один.
— Или оно слишком точное, чтобы быть случайным, — отвечал второй.